В 1971 году компания Northside Developments Ltd в лице предпринимателя Билла Фуллвуда, инженера-оценщика Питера Уилера и промоутера Эрика Рейнольдса пригласила архитектора Джона Дикинсона для проекта по коммерческому использованию пустых земель и строений близ кэмденского шлюза, которые прежде принадлежали Dingwall’s. Кое-что заработав на развитии участка с северной стороны Клэпхем-коммон, они за 10 000 фунтов перекупили у Dingwall’s остававшееся за ними еще на семь лет право аренды участков. Преображение мощеных дворов и складов в пространство для ремесленных мастерских по будням и рынков по выходным больших вложений не потребовало. В центре располагалось двухэтажное здание конюшни: толстые стены, не пропускавшие звук, и отсутствие окон делали его идеальным местом для проведения рок-концертов[479]. В 1973 году Кэмден Лок торжественно открыл для посетителей депутат парламента от Кэмдена Джок Столлард; его первыми арендаторами стали студенты лондонских художественных школ, в особенности колледжей Хорнси и Камберуэлл, привлеченные низкими ценами, индустриальной архитектурой и дружественной атмосферой, которая благоприятствовала тому, чтобы создавать и продавать изделия из керамики, стекла, металла, ткани и мебель. Вскоре к ним присоединились торговцы антиквариатом и винтажной одеждой, адепты целебных практик и кухонь со всего мира, а также представители нетрадиционной медицины, придавшие рынку его неповторимый характер. Журналист Ник Томалин так отозвался на открытие рынка:

Все это лишний раз доказывает, что на сегодняшний день северо-западный Лондон – прекрасное место. <…> Очень надеюсь, что застройщики будут умницами, не привнесут сюда капиталы и не испортят расслабленной атмосферы этого места, не перегнут с арендой и реконструкцией. Удивительный парадокс городской политики: оказывается, лучший способ сделать квартал интереснее – лишить его привлекательности для городских проектировщиков. Это работало с Ковент-Гарден, сработало и с Кэмден-тауном. Здесь селились киприоты и ирландцы, потом средний класс. А теперь есть горестные подозрения, что тонкий экологический баланс нарушают не дым и газ от автострады, а частные собственники[480].

В пару Кэмдену Томалин называет другой район Лондона, которому также пошла на пользу низовая организация масс для протеста против деятельности корпораций. Ковент-Гардену грозила масштабная перестройка: территория старого овощного рынка, который с 1964 года медленно приходил в упадок, и улиц между Стрэндом и Нью-Оксфорд-стрит, сохранявших атмосферу старого делового Лондона, оказалась в сфере интересов государства и корпораций. В 1971 году активисты, добивавшиеся сохранения исторического облика города и защиты интересов местных жителей, маленьких мастерских и узкоспециализированных лавок, объединились в Ассоциацию жителей Ковент-Гардена. Пресса развернула кампанию в их поддержку, и в 1974 году уникальное социальное и архитектурное наследие Ковент-Гардена удалось, до поры до времени, спасти от хватких и прытких строителей и розничных сетей. Новый, более живой облик района воплощал магазин Neal Street East, в котором торговали россыпью восточных товаров – чаями, ароматическими смесями, тканями[481]. Окрестностям Лэдброк-гроув повезло меньше: над крышами домов протянулось многополосное шоссе (то немногое, что осталось от реализованного лишь частично Плана по развитию Большого Лондона), – однако это не помешало тому, что между бетонных пилонов развернулась примыкавшая к рынку Портобелло торговая площадка, которая по части дешевых товаров в стиле ар-деко и викторианском стиле могла составить конкуренцию Biba.

Злая ирония заключалась в том, что материальная и психологическая поддержка пионеров джентрификации из среднего класса, на политической и эстетической (выражаемой в практиках потребления) солидарности которых держались подобные схемы развития районов с привлечением неравнодушной общественности, лишь приближали неизбежное торжество коммерции, вызывавшей у них страх и презрение. Джонатан Рабан прекрасно осознавал эту парадоксальную ситуацию, когда в 1974 году, сидя на северной окраине Лондона, в которой с трудом узнается один из прилегающих к Кэмден-тауну районов, горячо любимый лекторами из политехнических учебных заведений, чьи привычки он так дотошно разбирает, писал о сложной семиотике современной городской культуры. Позволю себе развернутую цитату:

Если Мэйхью[482] почел за необходимость классифицировать своих уличных обитателей по товару, которым они торгуют, мы определим, какие бывают виды покупателей. Ибо современный город, по крайней мере те кварталы, где обитает средний класс, – это обитель бессмысленного потребления. Чем больше раздувается непроизводящий класс, тем в нем выше доля продаж предметов, которые не нужны ни для чего более, кроме как подчеркнуть принадлежность покупателя к определенному слою. Красноречивое тому подтверждение – список заведений, расположенных неподалеку от моего дома, на одной из лондонских окраин… В нем числятся два паба и один винный бар. Шесть ресторанов различной кухни: бледная имитация венецианской траттории, тесный полуподвал, в котором подают бизнес-ланчи, заведение, где торгуют рыбой, курицей и картошкой фри на вынос, кофейный бар, в подвале которого устраивают фолк-концерты; магазин кожаных изделий и предметов ручной работы, шоу-рум с мебелью из необработанной сосны и японскими абажурами, антикварная лавка размером с кладовку, супермаркет, кулинария, сетевая бакалея и модная овощная лавка (где вероятнее найдешь авокадо, чем морковь), а также табачная лавка, магазин снаряжения для путешественников, два туристических агентства, три модных бутика, магазин радио, телевидения и электроники, магазин алкоголя, химчистка и прачечная. Обычная аптека на углу стала бистро, заставленным фикусами и тележками с десертами. А совсем недавно открылся магазин, торгующий исключительно белеными марокканскими птичьими клетками.

Рабан использовал образ птичьей клетки, чтобы убедительно продемонстрировать, какой силой влияния на суровую атмосферу старого города обладают законодатели мод из среднего класса:

Ни одному градостроителю еще не приходило в голову решать проблемы городского развития при помощи магазина марокканских птичьих клеток. И все же в моем квартале именно он отвечает за дух большого города. Магазин является олицетворением ветреного предпринимательства: берете предмет, который при других обстоятельствах и в другое время был функционален, отнимаете у него смысл и добавляете пару живописных мазков, затем продаете по приличной цене как статусный предмет. <…> Модный рынок все переварит, проглотит любую импровизацию, любую переделку; на нем хлам превращается в раритет, мусор – в нечто изысканное, дорогое и интересное. <…> Синдром марокканской клетки для птиц как нельзя лучше подходит для того, чтобы описать специфический вид городского производства – производства, удовлетворяющего спрос на товары, которые служат исключительно для демонстрации тонкого вкуса и благодаря законам экономики становятся главным фактором, определяющим наличие вкуса. Разного рода дизайнеры, живущие с этого абсурдного вида торговли, подобно гангстерам и денди, как-то по-особенному видят город[483].

Система ценностей буржуазного богемного общества находила отражение в босоногой причудливости всего «аутентичного», «винтажного», «этнического», что было характерно для рыночной культуры северо-западной части центрального Лондона, с ее рукодельными украшениями, спонтанными ярмарками и импортными восточными одеждами. В более прагматичном смысле, рынок Кэмден Лок влиял на экологию торговли на своей главной улице. Действительно, не будет преувеличением сказать, что к концу 1970-х годов «синдром марокканской клетки для птиц» охватил весь старый Кэмден-таун – от Морнингтон-кресент до Чок-фарм. Два магазина пользовались особой славой среди дизайнеров всех мастей – товар, которым они торговали в расчете на местную ирландскую общину, еще недавно считался лишенным привлекательности, теперь же стал частью новой уличной моды. Магазин A.H. Holt в доме 5 по Кентиш-таун-роуд, в непосредственной близости от станции метро «Кэмден-таун», с конца XIX века обеспечивал местных строителей и чернорабочих добротной рабочей обувью. В послевоенные годы его владельцы Виктор Блэкмен и Алан Ромейн стали известны в лондонской концертной среде. Ромейн, работавший в магазине с 1962 года до самой смерти в 1994 году, состоял в танцевальных оркестрах Джонни Миллера и Билли Коттона и поддерживал инициативы независимого музыкального магазина Rock On, который в 1975 году открылся по соседству. Офис Chiswick Records, дочернего лейбла Rock On, располагался прямо над обувным магазином – отсюда началось возрождение жанров ска и 2 Tone, благодаря которому район стал ассоциироваться с популярной группой «Madness», распространявшей моду на смесь ямайской, ирландской музыки и эстрадной музыки кокни среди молодежи[484]. В конце 1970-х и начале 1980-х годов магазин Holt’s определял, как одевались представители субкультур белого рабочего класса, обретавшиеся в местных пабах и клубах, и прославился как первый в Великобритании продавец ботинок Dr. Marten’s.

Alfred Kemp’s по адресу Кэмден-хай-стрит, 20, был еще одним магазином, в котором бурлящая жизнь района переплеталась с его долгой торговой историей. Здесь продавали подержанные мужские костюмы, а основную аудиторию составляли все те же ирландские работяги, которым нужна была неброская брючная пара для походов в церковь или в бильярдную. Так писал о магазине и его товарах Дэвид Томсон – в 1980 году они казались ему старомодными:

Секонд-хенды по большей части мерзки: от одежды, развешенной в зале столь темном, что ничего толком не разобрать, смердит мочой и засохшим потом. Не то Alfred Kemp’s – это просторный, хорошо проветренный и освещенный магазин, где если и пахнет, то тщательно натертым полом. Всю одежду, какую я там пересмотрел, прежде отстирали, подлатали и освежили в химчистке. В витринах секонд-хендов чаще встретишь тачки и колеса – все, что угодно, только не одежду. У Кемпа вся витрина завешана пиджаками, куртками, брюками, рубашками, заставлена ботинками. С улицы, прежде чем набраться смелости и войти, их можно хорошо разглядеть – а когда войдешь, по левую руку, за прилавком… увидишь… каморку, в которой обитает, в свободное от приема поставок и обслуживания покупателей время, сам хозяин. Над нею висит красно-черная табличка, предупреждающая о полицейской бдительности. Стоит кому-то только задуматься о том, чтобы своровать у Кемпа, как уже полиция и все торговцы в окрестностях Кэмден-хай-стрит непостижимым образом узнают об этом… С покупателями Кемп обходителен и по-старомодному сдержан, как заведено в наиболее престижных фирмах. Он рассказал, что во времена его отца в окрестностях двух миль было свыше пятисот магазинов такого типа – а выжили только он и Moss Bros[485].

Как и Holt’s, в конце 1970-х годов Kemp’s начал привлекать более молодую публику, которая находила его пестрый ассортимент ничуть не менее соответствующим самым передовым вкусам, чем товары, выставленные на продажу на рынке дальше по улице. Саггс, фронтмен «Madness», называл его «фантастическим магазином… Я ухватил там превосходный зеленый пиджак и кучу всего другого… Здесь было лучше, чем в Oxfam, – из-за пожилого продавца, который всех прекрасно обслуживал. Можно было представить себя джентльменом в старомодном ателье и позабыть, что покупаешь всего-то подержанный костюм»[486]. Такой подход к одежде позже исповедовали панки и, если говорить о более локальной субкультуре, «новые романтики». Одежду из Holt’s и Kemp’s можно было увидеть в нарядных интерьерах «Кэмден-палас» – театра, построенного на рубеже веков в пару к Бедфордскому мюзик-холлу (его представления и публику писал живописец Сикерт), располагавшемуся через дорогу. Некоторое время здесь располагался дешевый кинотеатр, звукозаписывающая студия BBC, а в 1977 году «Кэмден-палас» вновь ненадолго стал знаменит под названием «Музыкальная машина» (Music Machine) как место проведения концертов альтернативной музыки, нередко сопровождавшихся потасовками. В 1982 году театр стал местом проведения вечеринок «Клуб для героев» Стива Стрейнджа и Расти Игана, которые существовали с 1978 года. Изобретательный дресс-код посетителей (фантастическое сочетание гардероба актера-любителя, травести и веймарского декаданса) отражал последний тренд на ретро, которому следовали и магазины, и лотки Кэмдена, превращая его из района джентрификации и контркультуры в обиталище сентиментального и вычурного попа. Невинный фолк-стиль Holt’s и Kemp’s в этом смысле уже действительно принадлежал другой эпохе.