Яма

Эти новые земли, что мы нашли и исследовали… мы можем по праву назвать Новым Светом… это континент более густонаселенный и более изобилующий животными, чем наша Европа, или Азия, или Африка.

Подводная горная гряда Колон

«7 июля, – записала Али, – стоянка № 39, глубина 5012 фатомов, температура 97 градусов по Фаренгейту. Сегодня мы достигли первой шахты».

Она огляделась. Как все это описать? Стереодинамики заливают грот музыкой Моцарта. Свет режет глаза – электричества в избытке. Пол усеян винными бутылками и куриными костями. По камням двигаются извилистой цепочкой пятьдесят ученых – грязные, заросшие, огрубевшие за долгий путь.

Они танцевали конгу под «Волшебную флейту». «Ликование», – вывела Али печатными буквами. Вокруг бушевало веселье.

До сегодняшнего полудня царило всеобщее молчаливое сомнение, что шахта окажется на месте. Геологи ворчали; по их мнению, для этого нужны немыслимое мастерство и точность, учитывая, что коридоры извиваются словно ужи. Но, как и обещал Шоут, тут лежали цилиндрические контейнеры, спущенные с поверхности. Сверху пробурили океанское дно и опустили груз строго в заданную точку на пути экспедиции. Если бы инженеры ошиблись и поместили груз хотя бы на пять метров правее или левее, он остался бы в скальных породах и пропал безвозвратно.

Возвращение к цивилизации было бы под большим вопросом – запасы продуктов подходили к концу.

Теперь провизии, одежды и прочего хватит на следующие восемь недель. Да еще сегодняшнее вино, музыка и голограмма выступления К. К. Купера с похвальной речью. «Вы – творцы истории!» – вещало его маленькое лазерное изображение.

Впервые почти за пять недель Али смогла отметить на своей ежедневной карте точные координаты: 107 градусов 20 минут западной долготы и 3 градуса 50 минут северной широты. На обычной карте земной поверхности их положение можно было определить так: где-то южнее Мексики, в голубых безбрежных водах. На карте океанского дна их можно было поместить в районе подводного горного хребта Колон, у западного края плиты Наска.

Али отпила глоток присланного «Гелиосом» шардоне.

Запела свою печальную арию Царица ночи, и Али прикрыла глаза. У кого-то наверху есть чувство юмора. Волшебный подземный мир Моцарта! Хорошо хоть не прислали «Осуждение Фауста».

Три похожих на ракеты цилиндра длиной по сорок четыре фута лежали среди кусков скальной породы, выломанных буром. Отломанные люки валялись среди спутанных тросов – этакое гнездо стальной крысы; сверху просачивалась и капала соленая вода. Из трехфутовой дыры в куполе грота свисали разные концы – кабель связи, два кабеля питания, один – для передачи личных видеопосланий. Один из носильщиков уселся рядом с силовым кабелем, приготовив для зарядки целую горку аккумуляторов – от налобных и карманных фонарей, лабораторных приборов и ноутбуков.

Интендант Уокера и его помощники работали без перерывов – разбирали полученные припасы, укладывали коробки, выкрикивая номера. Кроме всего прочего «Гелиос» доставил вниз почту – из расчета по двадцать четыре унции на каждого.

Принеся обет бедности, Али привыкла также довольствоваться и скудными известиями от близких. И все же ее разочаровало, как мало почты прислала Дженьюэри. Сенатор, как обычно, писала от руки на официальном бланке. Письмо отправлено две недели назад; конверт вскрыт – видимо, Дженьюэри это предвидела и ограничилась общими словами. Она уже знала о событиях в Эсперансе, и ее мучило, что Али отправилась дальше.

«Ты теперь… Где же ты? Не близко и не далеко; я тебя не вижу, но ты со мной… Али, у меня как будто что-то отняли. Ты исчезла, словно тень в ночи, а мир и так слишком велик… Пожалуйста, позвони или напиши при первой же возможности. И, прошу тебя, возвращайся. Если другие захотят вернуться – иди с ними».

В письме намекалось и на успехи «Беовульфа»: «Работа над проектом дамбы продолжается». Это было условное обозначение поисков Сатаны. «Но к местности пока не привязывали, координаты уточняются». По какой-то причине Дженьюэри вложила в письмо несколько фотографий Туринской плащаницы и объемное компьютерное изображение отпечатка головы. Али не поняла для чего.

Она смотрела на лагерь. Многие уже распаковали свои посылки, съели домашние гостинцы, показали друг другу фотографии родных и близких. Каждый что-то получил – даже солдаты и носильщики. Только Айку ничего не прислали. Перед ним была новая бобина с альпинистской веревкой – в яркую полоску. Он измерял ее, отрезал и подпаливал концы.

Новости были не только хорошие. В дальнем углу кто-то умолял Шоута поднять его на поверхность. Сквозь музыку доносился голос:

– Но речь ведь о моей жене. Рак груди!

На Шоута ничего не действовало.

– Тогда вам не нужно было отправляться, – говорил он. – Эвакуация только в случае смертельной опасности.

– Это и есть смертельная опасность!

– Имеется в виду опасность для вас, – отрезал Шоут и вернулся к отверстию шахты – докладывать, получать инструкции и передавать по кабелю собранную информацию. Участникам экспедиции было обещано, что у каждой шахты им предоставят линию видеосвязи – поговорить с родными, но до сих пор этой привилегией пользовались только Шоут и Уокер. На поверхности ураган, заявил Шоут, и буровая установка подвергается опасности. «Если погода наладится, у вас еще будет возможность», – обещал он.

Несмотря на разные затруднения и несколько серьезных случаев ностальгии, в целом настроение у путешественников было хорошее. Технология снабжения действовала. Экспедиция запаслась всем необходимым для следующего этапа пути. Люди провели внизу два месяца – осталось еще десять.

Али, прищурившись, смотрела на световое шоу. Ученые веселились, танцевали, обнимались, лихо пили калифорнийские вина, присланные Купером в знак признательности, соревновались – кто кого перепоет; словом, казались счастливыми. Но проскальзывало и что-то другое. Какие-то они стали грязные, заросшие – каменный век, да и только. Такими Али их еще не видела – просто потому, что в последние месяцы она вообще толком не видела. С момента выхода из Эсперансы света было в несколько раз меньше обычной нормы. А теперь люди предстали во всей красе. Под ярким светом обнаружились веснушки, бородавки – как есть, без прикрас. Все вонючие, бледные, словно личинки. У мужчин в бородах высохшие крошки еды. У женщин на головах вороньи гнезда. Ученые выстроились для какого-то ковбойского танца – птицелов Папагено пел «Найти подругу сердца». И тут кто-то выключил оперу и врубил Cowboy Junkies. Медленный танец. Люди встали парами и, обнявшись, раскачивались на неровном полу.

Взгляд Али остановился на Айке, сидевшем у противоположной стены. У него наконец-то немного отросли волосы.

Со своими вихрами и обрезом он напомнил Али деревенского парня, собравшегося поохотиться на зайцев. Немного сбивали с толку его очки – Айк всегда защищал свою, как он говорил, единственную ценность. Иногда Али казалось, что за очками он просто прячет свои мысли, и очки нужны ему, чтобы сохранить уединение. Почему-то она была рада его видеть.

Поймав на себе взгляд, Айк отвернулся, и Али поняла, что он смотрел на нее. Молли и другие девушки посмеивались: Айк, мол, положил на монахиню глаз. Али на это отвечала, что они испорченные девицы; но теперь она поняла, что так и есть. Али заставила себя подняться. Он может в любой момент опять исчезнуть в темноте.

То ли вино было слишком крепкое, то ли здесь, под землей, ослабли запреты, которые она на себя наложила. Так или иначе, Али решилась. Она подошла к Айку.

– Не хотите потанцевать?

Айк сделал вид, что только сейчас ее заметил.

– Вообще-то не очень, – ответил он, не двинувшись с места. – Боюсь, я насквозь проржавел.

Он еще хочет, чтобы его уговаривали?

– Ничего, у меня прививка от столбняка.

– Серьезно, я совсем не умею.

«А я что – умею?» – но вслух Али сказала:

– Пойдем.

Он сделал последнюю попытку:

– Вы не понимаете. Это поет Марго Тимминс.

– Так что?

– Марго, – повторил он. – Ее голос такое творит с человеком… Забываешь все на свете.

Али перевела дух. Айк ее вовсе не отшивает, наоборот, пытается флиртовать.

– Правда? – спросила она и подошла вплотную. В слабом свете обычных фонарей его шрамы и татуировки каким-то образом гармонировали с окружением, а сейчас, при ярком освещении, они опять казались страшными.

– Что ж, думаю, вы понимаете, – признал Айк.

Он встал, не снимая обреза – ремень на нем был из розовой стропы. Передвинул оружие за спину, стволом вниз, и взял Али за руку. Ее рука утонула в его ладони.

Они двинулись на импровизированную танцплощадку – очищенное от камней место. Али чувствовала на себе взгляды окружающих. Молли и другие женщины, обнявшись со своими партнерами, истерически хихикали. Как ни странно, Айк, видимо, входил в первую десятку кавалеров.

В нем была какая-то изюминка. Нечто, проступавшее сквозь варварский облик. Для окружающих он представлял загадку. И вот Али первой удалось разбить лед. Переступая на носочках, как в школьном вальсе, она погрозила насмешницам пальцем.

Айк держался вполне непринужденно. Он повернулся к Али и с каким-то юношеским смущением протянул руки. Она тоже медлила. Оба встали в позицию; Айк так же не решался прикоснуться к Али, как и она к нему. Он с напускным весельем улыбался, но когда они приблизились вплотную, закашлялся.

– Я хотела попросить, – сказала Али, – чтобы вы кое-что объяснили.

– Вы о том животном? – Он не пытался скрыть разочарования и даже остановился.

– Нет, – ответила Али и возобновила танец. – Я про апельсин. Помните? Вы меня угостили апельсином во время спуска под Галапагосами.

Он слегка отступил, чтобы посмотреть на нее:

– Так это были вы?

Ничего себе, подумала Али.

– Я что, показалась такой несчастной?

– Вы имеете в виду – взывали о помощи?

– Можно и так сказать.

– Я привык заниматься скалолазанием, – сказал Айк. – Когда тебя спасают – это самый большой кошмар. Делаешь все, чтобы контролировать ситуацию. Но иногда бывают срывы. И ты падаешь.

– То есть я была в бедственном положении.

– Не-а. – Он явно лгал.

– Тогда зачем апельсин?

Однако ответа Али так и не получила. И все же круг следовало замкнуть. Что-то было странное – и романтичное – в такой удивительной интуиции. Как он догадался, что именно тогда ей нужно было чем-то занять мысли? Подарок от грубого и звероподобного незнакомца стал для нее своего рода убежищем. Апельсин. Откуда он взялся? Может, Айк читал Флобера в своей предыдущей жизни, до своего пленения. Или Даррелла. Или Анаис Нин. Размечталась, оборвала себя Али. Нафантазировала то, чего нет.

– Так, – просто сказал Айк, и Али поняла, что он наслаждается ее смущением. – На нем было ваше имя.

– Знаете, я не хочу зацикливаться, – начала она снова; немедленно в памяти всплыли его слова о самоконтроле, и Али запнулась. Айк ее раскусил. – Просто это оказалось так кстати, – пробормотала она, – и так необычно, а у меня все не было возможности поблагодарить…

– Рыжеватые блондинки, – прервал он.

– Что?

– Сознаюсь, – сказал Айк. – Рыжеватые блондинки – это моя давняя слабость.

Он не делал различия между блондинками вообще и Али в частности.

У Али перехватило дыхание. Иногда мужчины, узнав, что она монахиня, пытались бросить ей некий вызов. Айка отличала от других внутренняя импульсивность. Внешне он казался несерьезным, но не безрассудным, а готовым сознательно рисковать. Увлеченным. Он вел на Али наступление, однако не настойчивее, чем она на него, и так они и кружили, словно два призрака.

– Вот так, значит, – сказала Али. – Конец тайне.

– О чем это вы?

Хороший у них получается танец, нечего сказать.

– Мне нравится, как она поет.

Айк окинул ее быстрым взглядом. Али заметила это и вспомнила, как бесцеремонно он разглядывал барвинки у нее на платье.

Айк сказал:

– Вы рискуете.

– А вы?

– Это не одно и то же. Я-то ведь не давал обет… – Он запнулся.

– Целомудрия? – отважно закончила за него Али.

Это все вино. Она почувствовала, как Айк напрягся.

– Я хотел сказать – отречения от мира.

Айк притянул партнершу поближе и так сильно прижал к себе, что сдавил ей грудь и она непроизвольно выдохнула.

– Мистер Крокетт! – возмутилась Али, пытаясь его оттолкнуть.

Айк мгновенно разжал руки, и это вдруг испугало ее еще больше. Придумывать что-то было некогда. Обвиняя во всем вино, Али прижала партнера к себе и положила его руку себе на спину.

Следующую минуту они танцевали молча. Али старалась думать только о музыке. Однако рано или поздно музыка кончится, и ей придется покинуть безопасную площадку и возобновить разговор в другом месте, а там не так светло.

– Теперь ваша очередь, – сказал Айк. – Как вы вообще здесь оказались?

Сомневаясь, что ему действительно интересно, Али старалась говорить покороче, но Айк продолжал задавать вопросы. Скоро она обнаружила, что рассказывает ему о протоязыке и праязыке.

– «Вода», – говорила она, – на старонемецком «wassar», а по-латински – «aqua». Если идти глубже в дочерние языки, можно проследить корни. В индоевропейских языках и языках америндов вода называется «hakw», в сино-кавказских – «kwa». Еще глубже – «haku», моделированное с помощью компьютера протослово. Им никто не пользуется, оно мертвое. Так сказать, предок. Но можно проследить, как с течением времени слово возрождается.

– Haku, – сказал Айк, произнося немного иначе, с придыханием, делая ударение на первый слог. – Я знаю это слово.

Али взглянула на него.

– От них? – спросила она, имея в виду хейдлов.

Да, как она и надеялась, он знает язык!

Айк моргнул, словно от давней боли, и Али затаила дыхание. Воспоминание его оставило – если это было воспоминание. Али решила не настаивать и продолжила свой рассказ о том, как решила собирать и расшифровывать сохранившиеся надписи и рисунки хейдлов.

– Нужен переводчик, который умеет читать их криптограммы, – сказала она. – Тогда мы могли бы изучать их цивилизацию.

Но Айк понял ее неправильно:

– Вы хотите, чтобы я вас научил?

Али старалась говорить равнодушно:

– А вы могли бы?

Он недовольно щелкнул языком. Али мгновенно узнала этот звук – она слышала его от южноафриканских бушменов. Тоже звуки-щелчки? Она разволновалась.

– Хейдлы и сами не умеют читать свои письмена, – сообщил Айк.

– Значит, вам просто не доводилось видеть, – констатировала Али. – Те, с кем вы общались, не знали грамоты.

– Они не могут читать хейдлские надписи – письменный язык для них утрачен, – продолжал Айк. – Я знал одного – он умел читать по-английски и по-японски. Но древние письмена хейдлов он не понимал. Это его сильно огорчало…

– Погодите-ка, – перебила ошеломленная Али. Такого никому и в голову не приходило! – Вы утверждаете, что хейдлы умеют читать на современных языках? И говорить умеют?

– Тот умел, – ответил Айк. – Он был гений. Вождь. Остальные… им до него далеко.

– И вы с ним говорили? – У Али колотилось сердце.

О ком же он, если не об историческом Сатане?

Айк остановился. Он смотрел на нее – или сквозь нее – из-за очков было трудно понять. Али не могла догадаться, о чем он думает.

– Айк!

– Зачем вам все это?

– Это секрет. – Ей хотелось довериться ему. Их тела все еще соприкасались, и Али решила, что сейчас подходящий момент. – Что, если я скажу вам, что моя цель – установить этого человека, или кто он есть? Узнать о нем побольше, получить описание внешности, выяснить мотивы поведения. Встретиться с ним, наконец.

– Нет, – очень твердо сказал Айк.

– Но ведь это возможно!

– Нет, – повторил он. – Я хочу сказать – только не вы. Потому что, когда вы получите то, что хотите, вы перестанете быть собой.

Али задумалась. Он что-то знает, но не скажет.

– Вы о нем слишком высокого мнения, – заявила она, прибегая к провокации как последнему средству.

Вокруг двигались танцующие. Айк вытянул руку и повернулся к свету, чтобы показать Али выпуклый шрам – какое-то клеймо. С первого взгляда оно было незаметно среди других, более рельефных отметин. Али провела по клейму пальцами – так, наверное, ощупывают его в темноте хейдлы.

– И что оно означает?

– Это тавро, – пояснил Айк. – Имя, которое мне дали. Больше ничего не могу придумать. Да и сами хейдлы, кажется, тоже. Они просто воспроизводят рисунки, сделанные в древние времена их предками.

Али прощупала рубцы.

– Что значит «тавро»?

Айк равнодушно пожал плечами – словно речь шла не о его руке.

– Наверное, можно назвать и по-другому. Это я придумал такое название. У каждого клана – свое тавро и у каждого члена клана – тоже. Я могу показать вам и другие.

Али старалась сдерживать волнение. Хотя внутри у нее все кричало. Все это время у Айка были ответы на ее вопросы. Почему за столько лет его никто ни о чем не расспросил? Хотя, наверное, его и спрашивали, просто он не был готов отвечать.

– Подождите, я возьму блокнот. – Она едва владела собой.

Вот оно – начало ее словаря, своего рода Розеттский камень. Расшифровав надписи хейдлов, Али сможет подарить человечеству еще один язык.

– Блокнот? – удивился Айк.

– Да, сделаете зарисовки.

– Но у меня они с собой.

– Что – с собой?

Айк начал было расстегивать карман, но остановился:

– Вы точно хотите?

Али уставилась на карман, не в силах дождаться, пока он его откроет:

– Да.

Айк вынул небольшую стопку кожаных лоскутков, размером примерно с визитную карточку, и протянул Али. Они были нарезаны аккуратными прямоугольниками и для сохранения мягкости выдублены. Али в первый момент решила, что это какой-то пергамент, на котором Айк ведет записи. С одной стороны на лоскутках были бледные цветные рисунки. Потом Али разглядела, что это татуировки: выпуклые рубцы и тонкие бесцветные волоски. Это действительно кожа, только человеческая. Или кожа хейдлов.

Айк не заметил, как Али помрачнела, – он раскладывал лоскутки на ее вытянутых неподвижных ладонях и давал ей пояснения, сосредоточенно, словно читал лекцию.

– Этому – две недели. Обратите внимание на переплетающихся змей. Такой мотив вообще-то не встречается. Очень искусная работа, даже на ощупь чувствуешь, что они переплелись. – Он положил два лоскутка рядышком: – Эти два – свежая добыча. По изображению связанных колец можно определить, что они пришли из какого-то дальнего региона. Такой рисунок мне приходилось видеть в Афганистане и Пакистане. Пленники, стало быть. Из-под горной системы Каракорум, в Азии.

Али смотрела во все глаза то на Айка, то на кусочки кожи. Она никогда не была чересчур брезгливой, но эта коллекция ее подкосила.

– А вот пчела – потрогайте. Видите, как она раскрывает крылья? Этот клан я не знаю. Встречал только пчелу со сложенными крыльями и с раскрытыми… А это меня вообще ставит в тупик. Просто точки – и все. Что оно должно означать – следы ног, подсчет времени, времена года? Не знаю даже. Тут, конечно, пещерная рыба. Видите – в уголках рта светящиеся усики? Я такую рыбу ел. В мелких водоемах ее можно ловить прямо руками. Хватаешь за усики – и дергаешь. Как морковку в огороде.

Айк разложил последние лоскутки.

– Тут – геометрические фигуры, которые встречаются на хейдлских рисунках-мандалах. Они довольно однообразные – замыкают внешний круг мандалы и содержат собственно информацию. Вы такие видели на стенах. Надеюсь, кто-нибудь из нашей компании сможет в них разобраться. У нас тут полно ученых людей…

– Айк! – перебила Али. – Что значит «свежая добыча»?

Он взял два лоскутка с изображениями колец.

– День или два.

– Я спрашиваю – кого-то убили? Хейдла?

– Одного носильщика. Имени я не знаю.

– Мы потеряли носильщика?

– Точнее – десять или двенадцать, – сказал Айк. – Вы не заметили? За последнюю неделю они исчезают по двое или трое. Уокер довел их до ручки своим обращением.

– А еще кто-нибудь знает? – Али ни разу не слышала, чтобы об этом кто-то говорил. Выходит, у экспедиции есть и другая сторона, темная и страшная, о которой Али и другие ученые и понятия не имеют.

– Разумеется. Рук-то не хватает.

Айк говорил бесстрастно, словно речь шла о вьючном животном.

– С тыла у нас гораздо больше солдат, чем впереди. Уокер обычно посылает за беглецами погоню. Чтобы другим неповадно было.

– Наказывает носильщиков? За то, что бросили работу?

Айк смотрел на нее с непонятным выражением.

– Когда ведешь людей, один сбежавший может поставить под угрозу всех. Могут разбежаться и остальные. Уокер это знает. Однако из-за тупости своей не понимает, что, когда люди начинают бежать, принимать меры уже поздно. Если бы зависело от меня, – просто прибавил Айк, – все было бы иначе.

Значит, слухи о его рабстве – правда. Неизвестно, в каком качестве, но он действительно водил других пленников. Впрочем, разные темные подробности Али выяснит позже.

– И значит, одного беглеца поймали… – сказала она.

– Кто, парни Уокера? – перебил Айк. – Они наемники, и мышление у них стадное. Они не станут рассредоточиваться и забираться далеко – боятся. Они на часок отстали, подождали и вернулись.

Оставалась только одна возможность, других вариантов Али не видела. И заставила себя спросить:

– Значит, это вы?

Он непонимающе нахмурился.

– Убили носильщика, – пояснила она.

– С какой стати?

– Чтобы другим было неповадно. Чтоб помочь Уокеру.

– Уокер! – фыркнул Айк. – Пусть сам убивает, если ему нужно.

Али почувствовала облегчение. Но только на секунду.

– Этот бедняга недалеко ушел, – сказал Айк. – Да и другие, думаю, тоже. Я нашел его почти полностью разделанным.

Разделанным? Так поступают с заколотым скотом. Айк по-прежнему был сама бесстрастность.

– Что вы имеете в виду? – спросила Али.

Неужели кто-то из беглецов сошел с ума и натворил такое?

– Та самая парочка, я уверен, – ответил Айк. Он потряс лоскутками: – Я их обнаружил, когда выслеживал носильщика. Они напали на него вдвоем – один спереди, другой сверху.

– И потом вы их нашли?

– Ну да.

– И вы не могли привести их обратно, к нам?

Айк изумился:

– Хейдлов?!

Только теперь до нее дошло. Это было не убийство. Но ведь он сказал – «свежая добыча». Вот так новость.

– Хейдлы? – переспросила она. – Здесь были хейдлы?

– Их уже нет.

– Не нужно меня успокаивать! Я хочу знать.

– А вы как думаете? Мы же в их берлоге.

– Но Шоут говорил, что эти коридоры необитаемы.

– Верьте ему больше!

– А вы никому не рассказывали?

– Я уже решил проблему. Дорога чистая.

Али в глубине души даже была довольна. Живые хейдлы! Теперь, правда, мертвые.

– А что вы с ними сделали? – спокойно спросила она, хотя вряд ли ей хотелось знать подробности. И Айк предпочел о них не говорить.

– Они остались там – и другие все поймут. Неприятностей у нас не будет.

– А откуда другие? – спросила она, указывая на его коллекцию.

– Из других мест. И другого времени.

– Но вы считаете, что здесь есть еще?

– Ничего серьезного. Немного. Отдельные путники. Бродяги, отбившиеся.

Али была потрясена.

– Вы всегда это носите с собой?

– Взгляните на них, как на личные жетоны или удостоверения личности. С их помощью я пытаюсь создать общую картину миграций. И я уже узнал почти столько, как если бы они умели говорить.

Он поднес лоскут кожи к носу и понюхал, затем лизнул.

– Этот пришел с большой глубины. Очень чистый.

– В каком смысле?

Айк протянул ей кожу, но Али отвернулась.

– Вам приходилось есть мясо бычка, вскормленного на пастбище? Совсем не такое, как если бы его кормили зерном и гормонами. То же самое и здесь. Этот малый никогда не видел солнечного света. Никогда не поднимался на поверхность. И никогда не поедал животных, живущих наверху. Наверное, он впервые покинул свое племя.

– А вы его убили, – сказала Али.

Айк смотрел на нее.

– Вы даже не понимаете, как все это ужасно, – продолжала она. – Господи, что же они с вами сделали!

Айк пожал плечами. За одну секунду он вдруг отдалился от нее на тысячу миль.

– Я его найду, – сказал он.

– Кого?

Он указал на шрамы на своей руке:

– Его.

– Но вы сказали, что это ваше имя.

– Да. Его и мое. Другого у меня не было.

– Чье «его»?

– Моего хозяина.