Цифровой Сатана

Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем. И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя.

Медицинский научный центр,

Университет штата Колорадо, Денвер

– Ее поймали в доме престарелых вблизи Бартсвилла, штат Оклахома, – рассказывала доктор Ямомото.

Томас, Вера Уоллах и Фоули вышли вслед за ней из ее кабинета. Последним шагал Бранч – на глазах горнолыжные очки, рукава опущены, манжеты застегнуты, чтобы скрыть шрамы.

– Дом из тех, что увидишь – потом не уснешь, – продолжала Ямомото.

Ей было никак не больше двадцати семи. Белый халат расстегнут. Под ним футболка с надписью «Пятидесятимильный кросс Лейк-Сити». Бранчу показалось, что доктор прямо лучится жизнерадостностью. На руке новенькое – не старше нескольких недель – обручальное кольцо.

Они поднялись в лифте, где висела специальная табличка, перечисляющая этажи по специальностям и сопровождаемая пояснениями на азбуке Брайля. В цокольном этаже – администрация. На верхних – отделения психиатрии и нейрофизиологии. Гости поднялись на самый верхний, где не было никакого названия, а потом прошли через какой-то коридор.

– Оказывается, администратор этого Бартсвиллского заведения сидел в тюрьме за мошенничество и подлог, – рассказывала доктор. – Надеюсь, он опять там. Настоящий магнат. Его так называемое заведение рекламировало себя, как специализирующееся на больных болезнью Альцгеймера. Он держал пациентов едва живыми, чтобы получать медицинскую страховку – чеки. Ужасающие условия, скверное обращение. Никакого медицинского персонала. Потому-то наша незваная гостья и могла там прятаться больше месяца, пока дворник ее не заметил.

Молодая женщина остановилась перед дверью с кодовым замком.

– Вот и пришли, – сказала она, осторожно набирая код. Длинные пальцы. Нежные, но сильные прикосновения.

– Вы, наверное, на скрипке играете, – предположил Томас.

Ей это явно понравилось.

– На гитаре, – призналась она. – Электрическая бас-гитара. У меня есть своя группа. «Женские секреты». Несколько парней и я.

Она придержала дверь, пропуская гостей. Бранч немедля почувствовал разницу в освещении и звуке. Никаких окон. Ни один лучик не проникает. Легкий шорох ветра по кирпичной стене. Стены тут толстые.

Слева и справа были двери, ведущие в комнаты, заполненные компьютерами. На стене – табличка с надписью: «Проект «Цифровой Адам», Государственная медицинская библиотека». Ни одной книги Бранч не увидел.

Войдя, Ямомото понизила голос:

– Нам еще повезло, что сторож обратил внимание. Администратор и его шайка даже и полицию не стали бы вызывать. Короче говоря, пришли полицейские. Они, что неудивительно, испугались. Сначала решили, что там похозяйничали звери. Один полицейский умел ловить рысей и койотов. Он где-то достал несколько старых ржавых капканов.

Посетители приблизились к ряду двойных дверей. Еще один кодовый замок. Шифр другой, заметил Бранч. Прошли по очереди: сначала комнату охраны, потом подсобное помещение, где Ямомото помогла им облачиться в зеленые халаты и хирургические маски и выдала по две пары латексных перчаток, потом главное помещение, где над пробирками и клавиатурами сидели лаборанты. Доктор вела их мимо блестящих рядов какого-то оборудования и продолжала рассказывать:

– В ту ночь она явилась опять и попала ногой в капкан. Пришла полиция – для них это было полной неожиданностью. Они к такому оказались не готовы. Ростом едва четыре фута, нога сломана – и почти одолела пятерых взрослых мужчин. Она чуть не сбежала, но все же ее поймали. Мы, конечно, предпочли бы живой экземпляр.

Они приблизились еще к одной двери – на приколотом к ней листке было написано от руки «Береги сопли».

– «Сопли»? – удивилась Вера.

Ямомото заметила табличку и перевернула надписью вниз.

– Шутка, – сказала она. – Это помещение охлаждается. Мы называем его «Яма и маятник» – помните, у Эдгара По?..

Бранчу понравилось, что она покраснела. Ямомото, конечно, профессионал. И более того, хочет произвести на них хорошее впечатление.

Доктор пропустила их внутрь. Тут оказалось не так холодно, как ожидал Бранч. Висевший на стене градусник показывал тридцать один градус по Фаренгейту.[14] Час или два вполне можно поработать. Правда, здесь никого и не было. Вся работа выполнялась автоматически. Раздавался тихий ритмичный шорох. Ш-шш, ш-шш, ш-шш… Словно кто-то успокаивал ребенка. При каждом шорохе мигали светодиоды.

– Так ее убили? – спросила Вера.

– Нет, вовсе нет, – ответила Ямомото. – Взяли ее живой – с помощью сетки и веревок. Но капкан был ржавый. Развился сепсис, потом столбняк. Умерла до нашего приезда. Я привезла ее сюда в контейнере со льдом.

В помещении было четыре стальных прозекторских стола, на каждом – куб голубой желеобразной массы, рядом – аппаратура, каждые пять секунд производящая яркую вспышку.

– Мы назвали ее Доун, – сказала доктор.

Гости посмотрели в голубой гель – там она и была, замороженная и распиленная на четыре части.

– Мы уже наполовину компьютеризовали нашу цифровую Еву, когда нашли хейдла. – Ямомото указала на холодильники вдоль стен. – Тогда мы поместили Еву обратно в холодильник и тут же начали работать с Доун. Как видите, мы расчленили тело на четыре части и поместили каждую в специальный гель. Эти аппараты – криомикротомы. Каждые несколько секунд они снимают очередной срез толщиной полмиллиметра, а синхронизированная камера делает снимок.

– И долго оно тут находится? – спросил Фоули.

«Оно», а не «она», отметил Бранч. Фоули старался называть ее нейтрально. А Бранч, напротив, воспринимал ее как родственное существо. А как же иначе? Маленькая кисть с пятью пальцами, как у человека.

– Две недели. Сейчас тут работают лезвия и камеры. А через несколько месяцев у нас будет банк данных с двенадцатью тысячами изображений. Сорок миллионов байт информации на семидесяти лазерных дисках. С помощью мыши можно будет передвигаться по ее трехмерному изображению, изучать ее анатомию.

– А смысл?

– Понять физиологию хейдлов, – объяснила доктор. – Нам нужно знать, чем она отличается от человеческой.

– А этот процесс можно как-нибудь ускорить? – спросил Томас.

– Мы ведь даже не знаем, что ищем, не знаем, какие задавать вопросы. Мы не имеем права что-либо упустить. Сами понимаете, от мельчайшей детали может зависеть очень много.

Они разделились и подошли к разным столам. Сквозь прозрачный гель Бранч видел голень и ступню. Вот здесь капкан впился в кости. Кожа – белая, словно у рыбы.

Бранч отыскал верхнюю часть тела. Она напоминала алебастровый бюст. Из-под полуопущенных ресниц виднелись голубые глаза. Рот приоткрыт. Лезвие криомикротома двигалось на уровне шеи.

– Вы, наверное, видели много таких, – сказала доктор из-за плеча Бранча.

Голос у нее был строгим. Бранч придвинулся к столу и наклонил голову, почти сочувственно глядя на Доун.

– Они все разные, – сказал майор. – Вроде нас.

Возможно, она ждала от него другого. Большинство людей, видевших Бранча, не сомневались, что он постоянно жаждет крови хейдлов.

Ямомото заговорила мягче:

– Судя по зубам и неразвитому тазу, ей лет двенадцать-тринадцать. Разумеется, мы можем ошибаться. Нам не с чем сравнивать, поэтому мы вынуждены гадать. Очень трудно получить образцы. Казалось бы, если люди столько раз с ними сталкивались, мы тут должны ходить по колено в трупах.

– Странно, – заметила Вера, – они что – разлагаются быстрее, чем обычные млекопитающие?

– Это зависит от того, как долго они находятся на солнечном свету. Но дело в другом – тела обычно подвергаются надругательству.

Бранч заметил, что Ямомото старается на него не смотреть.

– То есть их расчленяют, или как?

– Гораздо хуже.

– Именно надругательство? – уточнил Томас. – Сильно сказано.

Ямомото подошла к холодильнику и выдвинула один из ящиков:

– А как еще назвать?

На металлическом поддоне лежал искалеченный скорчившийся труп – он напоминал мумию тысячелетней давности.

– Его поймали и сожгли неделю назад.

– Солдаты? – спросила Вера.

– Нет, представьте. Обычные жители города Орландо, штат Флорида. Люди напуганы. Возможно, это одна из форм проявления расизма. Отсюда и переход от страха к ненависти. Людям кажется, что нужно разделаться с врагом, даже если он уже убит. Может быть, они считают, что борются со злом.

– А вы? – спросил Томас.

Ее миндалевидные глаза погрустнели. Но она держала себя в руках. Конечно, Ямомото так не считала, ни как ученый, ни как человек.

– Мы предлагали вознаграждение за неповрежденные экземпляры, – сказала она. – И все равно получаем в лучшем случае вот такое. Например, этот – его поймали обычные служащие средних лет – бухгалтеры и программисты, которые играли в футбол на окраине города. Когда с ним покончили, от него остался только кусок угля.

Бранч видал и не такое.

– И так по всей стране. По всему миру, – пожаловалась Ямомото. – Мы знаем, что они появляются наверху. Их иногда видят – и ловят – где-нибудь в подземке или в сельской местности. Однако попытайтесь-ка заполучить неповрежденный труп. Задача не из легких. И это очень затрудняет исследования.

– Доктор, а зачем они, по-вашему, выходят на поверхность? А то ведь у каждого своя теория.

– Никто точно не знает. По правде сказать, я не думаю, что они стали подниматься чаще, чем на протяжении нашей истории. Просто люди начали больше обращать на них внимание, вот нам и кажется, что хейдлы выходят чаще. А в большинстве случаев тревога вообще оказывается ложной. Как с НЛО. Много случаев, когда они случайно забредают наверх, а иногда за хейдлов принимают животных или даже ветки, что скребутся в окно.

– О, – сказала Вера, – так это в основном наше воображение?

– Нет, конечно. Они существуют. Прячутся на свалках, в подземных коммуникациях, заброшенных домах, в лесах. В нашей, так сказать, ахиллесовой пяте. Но их никоим образом не столько, сколько нам преподносят политики и журналисты. Они говорят чуть ли не о вторжении, господи! Кто куда вторгается? Ведь не хейдлы же бурят шахты и колонизируют пещеры.

– Опасные вы речи ведете, – заметил Фоули.

– Нас изменили страх и ненависть, – продолжала молодая женщина. – Я думаю о том, в каком мире будут расти наши дети. Ведь это очень важно.

– Но если хейдлы выходят не чаще, чем обычно, – возразил Томас, – это опровергает все теории катастроф, о которых постоянно твердят, – что голод, чума или экологические бедствия происходят, когда среди нас появляются они.

– Наше исследование поможет ответить и на этот вопрос. История народа записана в костях и тканях. Но пока мы не соберем достаточно образцов, чтобы расширить нашу базу данных, я могу сказать вам только то, что сообщили мне тела Доун и нескольких ее сородичей.

– Значит, нам ничего не известно об их намерениях?

– С научной точки зрения – нет. Пока нет. Знаете, иногда мы – я и мои коллеги – садимся и придумываем им биографии. – Доктор обвела рукой стальной мавзолей. – Придумываем для них имена, прошлое. Стараемся понять, каково быть на их месте.

Она коснулась рукой прозекторского стола:

– А Доун – наша любимица.

– Правда? – удивилась Вера.

Ей понравилась такая гуманность ученых.

– Думаю, дело в ее молодости. И нелегкой жизни.

– Если не возражаете, расскажите мне, что удалось о ней узнать, – попросил Томас.

Бранч посмотрел на иезуита. О нем, как и о Бранче, обычно превратно судили по внешности. Но Томас чувствует родство с этими созданиями, а такой взгляд сейчас не в моде. Бранчу казалось, что дело в характере. Или иезуиты не следуют «теологии освобождения»?[15]

Молодая женщина явно испытывала неловкость.

– Это не моя сфера, – сказала она. – Специалисты еще не обработали все данные, и наши предположения – лишь предположения.

– Ну вот, опять, – упрекнула Вера. – Вы просто расскажите, и все.

– Ладно. Она жила довольно глубоко и, судя по узкой грудной клетке, в атмосфере, богатой кислородом. Анализ ДНК показал родство с экземплярами, доставленными из других частей света. Есть мнение, что у нас с ними общий предок – homo erectus – человек прямоходящий. Но то же самое можно сказать про нас и орангутангов, лемуров и даже лягушек. В какой-то степени мы все одного происхождения.

– Удивительно, что хейдлы так похожи на людей. И что они такие разные. Вы слышали о Дональде Сперриере?

– Приматологе? – уточнил Томас. – Он здесь был?

– Мне даже неловко, – сказала Ямомото. – Я о нем до того не слышала, и только после мне сказали, что он всемирно известен. Сперриер приходил посмотреть на нашу девушку и очень кстати прочитал нам своего рода импровизированную лекцию. Он сказал, что homo erectus дали больше ответвлений, чем все другие группы гоминидов. Мы их потомки. Хейдлы, возможно, тоже. Вероятно, homo erectus мигрировали из Африки в Азию сотни тысяч лет назад, и расселившиеся группы эволюционировали в различные формы по всему миру, а некоторые ушли под землю. Я опять же не специалист…

Скромность Ямомото импонировала Бранчу, но и мешала. Они пришли сюда по делу, собрать любые зацепки, которые она и ее коллеги получили, исследуя тело хейдла.

– В целом, – сказал Томас, – вы как раз определили нашу цель. Понять – почему мы стали такими, какими стали. Что вы еще можете сообщить?

– В тканях ее организма обнаружена высокая концентрация радиоизотопов, но этого и следовало ожидать – ведь под землей много радиоактивных минералов. Я даже подозреваю, что именно радиацией можно объяснить мутацию этих гоминидов. Только прошу не ссылаться на меня. Никому пока неизвестно, кто и почему стал таким, каким стал.

Ямомото протянула руку к блоку голубого геля, словно хотела погладить уродливое лицо.

– На наш взгляд, Доун так примитивна… Некоторые посетители считают, что здесь налицо проявление атавизма. Считают, что она ушла от homo erectus и австралопитека гораздо меньше, чем мы. А на самом деле Доун развита ничуть не менее нас, просто развитие ее шло в другом направлении.

Это был сюрприз для Бранча. Принято считать, что стереотипы, расизм и предрассудки процветают среди простых людей, но оказывается, ученые грешат этим не в меньшей степени. Что ж, научный снобизм во многом объясняет, почему преисподнюю не обнаруживали так долго.

– Зубная формула у нее такая же, как у нас – и как у ископаемых гоминидов возрастом три миллиона лет: две пары резцов, одна пара клыков, две пары малых коренных и три пары больших коренных зубов. – Ямомото повернулась к другому столу. – Нижние конечности тоже похожи на наши, но в костях больше губчатой ткани, и значит, можно предположить, что Доун – гораздо лучший ходок, чем homo sapiens sapiens. И она действительно много ходила. Через гель видно не очень хорошо, но если присмотритесь, то увидите, что эти ноги отшагали много миль. Подошвы ороговевшие – тверже, чем наши ногти. Свод стопы плоский. Одиннадцатый размер, а ширина маленькая.

Ямомото перешла к следующему столу, на котором была грудная клетка и руки.

– Тут тоже не обошлось без сюрпризов. Кардиоваскулярная система очень мощная, если не идеально здоровая. Сердце слегка увеличено, то есть она, видимо, быстро поднялась с глубины четыре или пять миль. В легких имеются рубцы, возможно, из-за подземных газов. А здесь – след укуса старого животного.

Ямомото приблизилась к последнему столу, где помещалась брюшная полость. Одна рука хейдла была скрючена, другая – нормальная.

– Опять же трудно получить четкую картину. Однако фаланги пальцев довольно длинные, нечто между приматами и человеком. Это объясняет истории, которые мы слышали, – о том, как хейдлы забираются на стены, пробираются через узкие норы и щели.

Доктор показала на область брюшины. Лезвие ходило взад-вперед, продвигаясь сверху вниз, к тазовой области. На лобке были редкие черные волосы – это существо только начало достигать половой зрелости.

– Некоторая часть ее жизни нам известна. Жуткая история. Перед тем как начать криомикротомию, мы провели MP-интроскопию и компьютерную томографию. Нас кое-что насторожило в области тазовых костей, и я попросила посмотреть ее нашего заведующего гинекологией. Он сразу определил вид травмы. Изнасилование. Групповое.

– Что вы такое говорите? – изумился Фоули.

– И ей двенадцать лет? – сказала Вера. – Страшно даже представить. Тогда понятно, почему она вышла на поверхность.

– В каком смысле? – не поняла Ямомото.

– Бедняжка, наверное, убегала от тех, кто сотворил с ней такое.

– Но я вовсе не говорила, что это сделали хейдлы. Мы исследовали сперму. Только человеческая. Других следов насилия почти нет. Мы связались с ведомством шерифа в Бартсвилле, и нам предложили опросить мужчин-служащих приюта. Они, однако, все отрицали. Можно было сделать анализы, но что толку? Преступлением это не считается. Кто-то поразвлекся. А потом продержал ее несколько дней в холодильной камере.

Бранч опять же видал вещи и похуже.

– Какое, однако, самомнение у нашей цивилизации, – сказал Томас. Лицо его не казалось печальным или злым, только суровым. – Страдания этого ребенка позади. Но даже сейчас, каждую минуту, в мире творится подобное зло. В сотне разных мест. Мы творим зло над ними, они – над нами. Пока мы не наведем порядок в умах, злу всегда будет где спрятаться.

Он смотрел на детское тело и говорил, казалось, самому себе.

– Что еще сказать? – рассуждала вслух Ямомото. Она огляделась. Увидела область брюшины. – Ах да, стул у нее твердый и темный, с резким запахом. Типичный для плотоядных.

– Чем же она питалась?

– Последние месяцы перед смертью? – уточнила Ямомото.

– Я думаю, оладьи из овсяных отрубей, фруктовый сок, что там еще можно найти среди отходов в приюте для стариков? Пища с волокнами, грубая пища, которую легко переваривать, – предположила Вера.

– Только не наша девушка. Она питалась мясом, никаких сомнений. Полицейский отчет был вполне ясен. А образцы кала подтвердили: исключительно мясо.

– Но где…

– В основном обгрызала людям ноги, – сказала Ямомото. – Потому ее так долго и не обнаружили. Работники думали, что это крысы или дикая кошка, мазали раны мазями и бинтовали. Потом Доун опять приходила поесть.

Вера молчала. К «девушке» она нежности не испытывала.

– Неприятно, я понимаю, – продолжила Ямомото. – Но и ей пришлось несладко.

Шуршали лезвия, блоки геля понемногу двигались.

– Не поймите меня превратно. Я ее не оправдываю. Просто стараюсь не осуждать. Некоторые называют это людоедством. Но если мы утверждаем, что хейдлы не относятся к виду sapiens, то чем их поведение отличается от поведения тигра-людоеда? Правда, подобные случаи объясняют, почему люди так перепуганы. И потому так трудно получить хорошие, неповрежденные экземпляры. А предельные сроки уже ушли. Мы безнадежно отстали.

– От чего отстали? – спросила Вера.

– От самих себя, – сказала Ямомото. – Нам было отпущено время, а мы не уложились.

– Кто же отпускает время?

– Это вообще тайна. Сначала мы думали, что все зависит от военного превосходства. Мы строили компьютерные модели для развития нового оружия. Мы должны были заполнять белые пятна – изучать плотность тканей, расположение органов. Выяснить наиболее общие различия между их видом и нашим. Потом мы стали получать директивы от корпораций. Но корпорации меняются. Мы теперь не знаем, чего они хотят. Для наших целей это, впрочем, не имеет значения. Раз они оплачивают счета.

– У меня вопрос, – сказал Томас. – Вы как будто не уверены, являются ли Доун и ее сородичи отдельным видом. А как считает Сперриер?

– Он категоричен: хейдлы – отдельный вид, некие приматы. Классификация организмов – предмет особый. Сейчас Доун и прочие отнесены к классу homo erectus hadalis. И ему не понравилось, когда я заговорила о возможности их переименования в homo sapiens hadalis – то есть отнесения их к нашей эволюционной ветви. Он сказал, что наука об erectus – мертвая наука. Как я уже говорила, страх есть везде.

– Страх перед чем?

– Разойтись с ортодоксальными взглядами. Вам могут урезать фонды. Можно потерять научную должность. Вас не станут публиковать, не примут на работу. Тут дело тонкое. Каждый старается не высовывать носа.

– А вы? – спросил Томас. – Вы занимаетесь девочкой. Проводите анатомирование. Что вы сами думаете?

– Так нечестно, – остановила его Вера. – Ведь доктор только что объяснила, какие сейчас опасные времена.

– Ничего, – успокоила ее Ямомото. Она смотрела на Томаса. – Erectus или sapiens? Поставим вопрос так. Если бы она была жива и речь шла о вивисекции, я бы не согласилась.

– То есть она, по-вашему, – человек? – уточнил Фоули.

– Нет, я только говорю, что Доун слишком похожа на нас, чтобы отнести ее к erectus.

– Можете назвать меня адвокатом дьявола или хоть дилетантом, но я не вижу, чем она похожа на нас.

Ямомото подошла к холодильным шкафам и выдвинула один из нижних ящиков. В нем помещались останки еще более странные, чем те, что они уже видели. Кожа покрыта страшными шрамами. Волосы на теле – густые и длинные. Голова напоминала какой-то кочан с отслаивающимися костистыми наростами. Из середины лба росло что-то похожее на рог.

Доктор положила руку в перчатке на грудную клетку трупа.

– Я уже говорила, что требовалось определить различия между нашими видами. Нам известно, что различия существуют. Они видны невооруженным глазом. Или кажется, что видны. Пока мы находим только физиологическое сходство.

– Как вы можете говорить, что у нас вот с ним есть сходство? – спросил Фоули.

– Именно. Этот экземпляр нам прислал наш руководитель. Своего рода контрольный эксперимент – хотел проверить, к какому заключению мы придем. Десяток специалистов проводили аутопсию в течение недели. Мы выделили около сорока различий между ним и homo sapiens sapiens. Содержащиеся в крови газы, костная структура, строение глаза, чем он питается. У него в желудке мы обнаружили следы редких минералов. Он поедал глину и какие-то флуоресцентные вещества. Кишечник в темноте светился. И только потом нас поставили в известность.

– О чем?

– О том, что это немецкий солдат из сил НАТО.

Бранч, который в первый же момент понял, что перед ним человек, слушал Ямомото, не перебивая.

– Не может быть! – Вера потрогала разрезы и надавила на костистый «шлем». – А это что? А это?

– Результат его службы. Побочные явления от таблеток, которые им давали, или влияние геохимической среды, в которой он находился.

Фоули был потрясен:

– Я слышал, что происходят трансформации. Но чтобы такое! – Он тут же вспомнил про Бранча и замолчал.

– Действительно, на монстра похож, – прокомментировал Бранч.

– Вообще, мы получили отличный урок, – сказала Ямомото. – Есть о чем задуматься. Меня все время преследует одна мысль. Не важно, относится ли Доун к erectus или sapiens. Если оглянуться назад, то ведь homo sapiens когда-то были homo erectus.

– Значит, различий нет?

– Есть, и много. Но мы также видим, как много различий существует между человеческими особями. Это уже вопрос теории познания. Как нам узнать, знаем ли мы о том, сколько мы знаем. – Доктор задвинула ящик.

– Вы, похоже, пали духом.

– Нет, я всего лишь в растерянности. Оказалась в тупике. И все же я убеждена, что истинные различия между нами начнут выявляться в ближайшие три-пять месяцев.

– Вот как? – сказал Томас.

Ямомото подошла к столу, где голова и плечи Доун медленно, очень медленно продвигались под лезвие-маятник.

– Через три месяца мы приступим к исследованию мозга.